Дуется на меня, как индюшка. Я ведь, гражданин судья, вам не рассказываю, что к этой Тамарочке частенько наведывается администратор цирка и до полуночи забывает уйти. Сидят у себя в комнате, как ангелочки божие, и воркуют, хихикают. Я понимаю, раз ты администратор цирка, то тебе надо сидеть на производстве и следить за тем, чтобы там медведи и лошади были вовремя накормлены и напоены и чтобы тигры в клетках не перегрызлись, как собаки, а не торчать возле юбки этой Тамарочки. Лучше бы он побеспокоился, чтобы в цирке был хороший сбор, чтобы помещение не пустовало. И что вы думаете, я постеснялась? Не сказала это им в глаза при всех соседях? Сказала. Да еще как! Он покраснел как рак, она расплакалась как белуга. И что вы думаете, я расстроила эту любовь. Теперь они уже не встречаются у нас, а ходят в Парк культуры и отдыха. И это, по-вашему, значит, что я нарушаю закон? Наоборот! Я помогаю закону. И после всего эта Тамарочка подает на меня в суд? Пусть подает на того циркача…

– Подсудимая, личная жизнь соседки к вам не имеет никакого отношения. Это их личное дело. Нехорошо так…

– Ах, так! Личное дело? Значит, общественность должна стоять в стороне – моя хата скраю, я ничего не знаю? А один лектор читал у нас в парикмахерской лекцию и заявил, что это касается всех. Личное дело, вы говорите? А когда я всего лишь надела случайно Веронике Высоцкой кастрюлю на голову, кастрюлю, правда, с макаронами, так вы меня в суд потащили и поставили тут на виду у всего общества, как картинку в музее? Вам что же, не над кем издеваться и выбрали несчастную вдову? Или вот еще, возьмите нашу Барашкину. Ничего себе соседка. Работает на швейной фабрике. Что же вы думаете, она монашка? К ней заходит один лейтенант. Он точно не знаю, где служит. То ли в пехоте, то ли в артиллерии, а может, и в авиации.