Выложила наличными. А вот копна волос – за семьдесят в том же комиссионном. Хочет нравиться. Но где, скажите мне, пожалуйста, берутся у машинистки райсобеса такие деньги на чужие косы? Я не поленилась и отправилась к ней в учреждение с вопросом. Оказалось, что получает семьдесят один рубль тридцать копеек в месяц. Отлично. Спрашивается, откуда берутся средства на косы, парики и прочие аксессуары женского туалета? Может, из тех, что покойный муж оставил ей после смерти в наследство – долги в пивных и забегаловках? Села я, не поленилась и написала заявление в местком. А там оказались добрейшие люди. Знают, что бумаге нужно дать ход. Назначили комиссию для проверки. Вызывали туда нашу Марию Петровну, потребовали у нее написать объяснение. Слушали дважды ее персональное дело на профсоюзном собрании. Около года, правда, тянулось это, и мне сообщили, что факты не подтвердились. Коса куплена на свои сбережения. Парик и брошка – тоже, в общем, на месте. Правда, у ней за это время был микроскопический инфаркт, и она месяца полтора была в больнице. Но получала по бюллетеню сполна. Девяносто процентов. Что же, товарищ судья, от нее, от этой вашей Марии Петровны, что-то убавилось? Похудела хоть на килограмм? Нет! Вот она стоит там у окна и еще улыбается. Весело ей. Меня судят. Но ничего, не беспокойтесь, она еще у меня получит свою новую порцию. Со мной шутки плохи. Она еще меня запомнит!

Я вас прошу, товарищ судья, не перебивайте. Еще одно слово, и я кончаю. Если вы меня сюда позвали, то дайте слово сказать, а там судите.

Он пожал плечами. В его практике, кажется, еще не было такой обвиняемой. На нее ни уговоры, ни угрозы не действуют. И он решил набраться терпения, выслушать. Ведь это не может длиться вечно. Она, видно, скоро устанет и замолчит.

– Да, так на чем же мы остановились? – заметив растерянность судьи, продолжала она. – Ага, вспомнила! Вот возьмите нашего Льва Матвеевича, бухгалтера ремзавода.