Она остановилась, перевела дыхание и упавшим голосом добавила:

– Ну, что ж, раз меня перебивают, высказаться не дают, тогда буду молчать. Пусть красоточки соседки мои и этот ваш бухгалтер-маньяк говорят сколько влезет.

– Обвиняемая! Предупреждаю вас в последний раз. Вы злоупотребляете нашим терпением, – повысил тон судья, – я специально разрешил вам говорить, сколько и что угодно, чтобы люди слышали и чтобы не говорили, что. зажимаем вас. Теперь отвечайте коротко и по существу: признаете ли себя виновной? Собственно, в своих пространных монологах и тирадах вы уже полностью ответили на этот вопрос. Суду все ясно. Стало суду еще одно ясно: в коммунальной квартире вам жить с соседями совершенно противопоказано. Вы немыслимы там. Вам крайне необходимо, обвиняемая, жить в отдельной, изолированной квартире.

– Что? – завопила Адамовна, и ее жгучие глазки полезли на лоб. – Что вы сказали? После всего, что я вам здесь говорила о неблагодарных соседках, вы смеете сказать, что я немыслима в общей квартире? Я не должна, не имею права жить с соседями, с людьми? Боже мой, как вам, дорогие, такое нравится? Заика этого не выговорил бы за целый день, сколько судья сказал за одну минуту… Как вам, люди, такое нравится? Может быть, вы, гражданин-товарищ судья, напишете в райсовет, в жилотдел, чтобы мне выделили отдельную квартиру где-то там, на массиве и еще к тому же без телефона? Вы хоть понимаете, что вы сказали? Мне – отдельную квартиру без соседей? Мне? Так вот, – прошу не перебивать меня, – я вам заявляю при всем честном народе, что отсюда, из моей квартиры, я никуда не уйду, хоть режьте, хоть убейте, хоть стреляйте! Я не доставлю удовольствия своим милым соседушкам, хоть бы они лопнули.